 |
Расходует очень мало, горсть риса в день, и может писать иероглифами. НИМВРОД: Но у него же ничего в памяти не остается...
И как поэтическую формулу. Читаю дальше: " Запасные лаковые сапоги просились не в Москву, молодцами-скороходами, а скорее на базар. Цыгальский создан ..
отография которого висела в гостиной священника церкви Святого Панкратия, нанимавшего миссис Хэйрнс убирать у него всякий раз, когда он наставлял ее на путь истинный, и ..
Смотрите также:
Марк Цыбульский. Голос Высоцкого
Никита Высоцкий. Долгое узнавание отца
Марк Цыбульский. Памяти Высоцкого
Из воспоминаний Вадима Туманова
Марлена Зимна, Марк Цыбульский. Высоцкий в Словакии
Владимир Высоцкий — биограф времени
Поэтический нерв нашей эпохи (Владимир Семенович Высоцкий)
Вы читаете «1974 год», страница 15 (прочитано 61%)
Где же ты? - взаперти или в долгом пути,
На развилках каких, перепутиях и перекрестках?
Может быть, ты устал, приуныл, заблудился в трех соснах
И не можешь обратно дорогу найти?
Здесь такой чистоты из-под снега ручьи -
Не найдешь, не придумаешь краше.
Здесь цветы, и кусты, и деревья - ничьи.
Стоит нам захотеть - будут наши.
Если трудно идешь, по колена в грязи,
Да по острым камням, босиком по воде по студеной,
Пропыленный, обветренный, дымный, огнем опаленный -
Хоть какой, - доберись, добреди, доползи!
1974
Расстрел горного эха
В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха,
На кручах таких, на какие никто не проник,
Жило-поживало веселое горное,
горное эхо,
Оно отзывалось на крик - человеческий крик.
Когда одиночество комом подкатит под горло
И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадет, -
Крик этот о помощи эхо подхватит,
подхватит проворно,
Усилит и бережно в руки своих донесет.
Должно быть, не люди, напившись дурмана и зелья,
Чтоб не был услышан никем громкий топот и храп, -
Пришли умертвить, обеззвучить живое,
живое ущелье.
И эхо связали, и в рот ему всунули кляп.
Всю ночь продолжалась кровавая злая потеха.
И эхо топтали, но звука никто не слыхал.
К утру расстреляли притихшее горное,
горное эхо -
И брызнули камни - как слезы - из раненных скал...
1974
x x x
Водой наполненные горсти
Ко рту спешили поднести -
Впрок пили воду черногорцы
И жили впрок - до тридцати.
А умирать почетно было
Средь пуль и матовых клинков,
И уносить с собой в могилу
Двух-трех врагов, двух-трех врагов.
Пока курок в ружье не стерся,
Стреляли с седел, и с колен.
И в плен не брали черногорца -
Он просто не сдавался в плен.
А им прожить хотелось до ста,
До жизни жадным, - век с лихвой
В краю, где гор и неба вдосталь,
И моря тоже - с головой:
Шесть сотен тысяч равных порций
Воды живой в одной горсти...
Но проживали черногорцы
Свой долгий век - до тридцати.
И жены их водой помянут -
И прячут их детей в горах
До той поры, пока не станут
Держать оружие в руках.
Беззвучно надевали траур
И заливали очаги,
И молча лили слезы в траву,
Чтоб не услышали враги.
Чернели женщины от горя,
Как плодородные поля,
За ними вслед чернели горы,
Себя огнем испепеля.
То было истинное мщенье -
Бессмысленно себя не жгут! -
Людей и гор самосожженье,
Как несогласие и бунт.
И пять веков как божьи кары,
Как мести сына за отца,
Пылали горные пожары
И черногорские сердца.
Цари менялись, царедворцы,
Но смерть в бою всегда в чести, -
Не уважали черногорцы
Проживших больше тридцати.
Страницы: (24) : <<
Тем временем:
... Самокаты - чудовища злые, когда
налетают на живых, но что до себя, они острожные. То ли они боятся, что от
московского мороза на парижских улицах подло-мягкие шинные лапы их
растрескаются, то ли им жутко от возможности раскатиться по остеклевшей
плоскости и со всего размаха хватиться о столб, но неуютные чудовища
уменьшились в числе чрезвычайно, попрятались мерзкие зверюги, а если тащатся
кое-где, то с размерной осторожностью. Скорее туда, где их вовсе нет. В
издавна привычный малый парк Мюэтт, в колыбель одиноких мечтаний, в
Молчальницу. И в ставший тихим, и ставший звонким, и ставший белым Булонский
лес.
Ну и город, ну и людишки. Город по-московски побелел, стал весь
красивым, спрятал свой всегдашний серый цвет под благороднейшим, под цветом
белых роз и видений, мгновенной игрою раскинул везде, разбросал снежные
кусты и вишневые сады в цвету, а людишки все попрятались. Ведь легкий только
холодок. Морозит немножко, но назвать это московским морозом можно только из
нашей страсти к воспоминаниям.
Все же я очень благодарен здешним людям, что они своим отсутствием дали
мне возможность чувствовать и думать, что Булонский лес - хороший Русский
сад, завороженный начинающейся зимой, остуженный и оснеженный, совсем
опустевший, грудь дышит свободно, зоркий глаз упивается мастерством и
размахнувшейся по-особенному творческой кистью Природы, живописующей
красивую прихоть нагромождения белого на белом, - и вот предо мною нечто не
трех измерений, а четырех.
Из четвертого измерения, из времени, влившегося в пространство, из
прошлого времени России в здешнем и нездешнем Русском саду, я вижу большой
овальный пруд, озеро, легкий, но уже не шуточный на нем ледок, все
пространство воды затянуто льдом, только у берега, куда я подошел, колотя
озябшую руку о руку, что-то вроде довольно большой полыньи, и десять белых
лебедей из боярских времен и дней зябнут в воде, всхлипывают тихонько, не
знают, куда деться, кончилось лето, неуютно в воде, студено да и пищи
маловато...
