 |
Синявский оказался на удивление добродушным и приветливым. Похожим на деревенского мужичка. Неловким и даже смешным. На кафедре он заметно преображается...
Ну-с, так вот, жил, стало-быть, на свете мальчик. Да-с. Маленький, лет так приблизительно четырех. В Москве. С мамой. И звали этого мальчика Славка. - Угу...
Подумать только, день-деньской на ногах, пожимаешь руки, произносишь речи или того хуже - слушаешь их сам! Кричишь "ура" королю и родине и салютуешь флагу, пока рука не онемеет!..
Смотрите также:
Марлена Зимна, Марк Цыбульский. Высоцкий в Словакии
Марк Цыбульский. Голос Высоцкого
Марк Цыбульский. Памяти Высоцкого
Михаил Анчаров. Из магнитофонных записей 1984-1989 гг
Марк Цыбульский. Высоцкий в космосе
«От жизни никогда не устаю...» (анализ стихотворения «Я не люблю»)
«Счастье есть дело судьбы, ума и характера» Н.М.Карамзин. (В.С. Высоцкий. Стихи и песни.)
Поэтический нерв нашей эпохи (Владимир Семенович Высоцкий)
Вы читаете «Translations By Andrey Kneller», страница 9 (прочитано 89%)
I will punish him with constant checking --
Oh, if only I could make my pawn a lady!
I can't make a choice; all seems so blurry--
And it's time to strike I take my aim!
Hit him with the rook? -- Seems kind of surly
Right hook to the jaw? - A little early,
After all, it's only our first game.
Breaking my defense, he quickly strikes me --
With an Indian approach-- from every angle.
This situation seemingly reminds me
Of an Indo-Pakistani struggle!
He should've never joked around with fate!
I have my methods -- I attack when mad.
If he decides to end it with a mate,
Then, I will tackle him, becoming more irate,
Or hit him with a knight... right on the head!
Then, just a notch of speed I've started gaining--
And all was not as dismal as it seemed.
In the world of chess, a pawn, with training
Can evolve, with time into a queen.
With deception my opponent played:
He'd get up and walk and come around.
He proposed to me a castle trade,
It is natural for him to be afraid--
When I bench three hundred lying down!
I diminished his small figure with my stare.
At the moment when he told me, "Check,"
I revealed my biceps, strong and bare,
Took my jacket off for more effect.
At that moment everything grew quiet
My opponent, watched me rise in awe
He forgot the game for just a while,
Realizing-- he was held confined,
Suddenly agreed to have draw.
Fastidious horses
Along the gap, right by the cliff, where the edge is very narrow
With the whip I lash my horses, striking harder, force applying...
There's no air for me to breathe,-- I drink the wind, the mist I
swallow
I can feel with tragic passion that I am dying, that I am dying!
Slow it down, horses, calm your eagerness!
Do not listen to the old tight thong!
But the horses that I've got are fastidious--
Had no time to fully live or sing the song...
I'll allow them to drink, and this verse I will sing
Just a little bit longer I will stay on the brink...
Like a flake, a brutal twister will then sweep me off the palm
In the morning, by the sledge, on the snow I'll heave and welter
Slow your gallop, oh my horses,-- make it peaceful and calm
And extend, somewhat, my journey to the last and final shelter
Slow it down, horses, calm your eagerness!
Do not listen to the old tight thong!
But the horses that I've got are fastidious--
Had no time to fully live or sing the song...
I'll allow them to drink, and this verse I will sing
Just a little bit longer I will stay on the brink...
Тем временем:
... Но не уехать.
А и на этом месте стояли прежде и перестояли революцию дремучие,
непрохожие леса. Потом их вырубили -- торфоразработчики и соседний колхоз.
Председатель его, Горшков, свел под корень изрядно гектаров леса и выгодно
сбыл в Одесскую область, на том свой колхоз и возвысив.
Меж торфяными низинами беспорядочно разбросался поселок -- однообразные
худо штукатуренные бараки тридцатых годов и, с резьбой по фасаду, с
остекленными верандами, домики пятидесятых. Но внутри этих домиков нельзя
было увидеть перегородки, доходящей до потолка, так что не снять мне было
комнаты с четырьмя настоящими стенами.
Над поселком дымила фабричная труба. Туда и сюда сквозь поселок
проложена была узкоколейка, и паровозики, тоже густо-дымящие, пронзительно
свистя, таскали по ней поезда с бурым торфом, торфяными плитами и брикетами.
Без ошибки я мог предположить, что вечером над дверьми клуба будет
надрываться радиола, а по улице пображивать пьяные -- не без того, да
подпыривать друг друга ножами.
Вот куда завела меня мечта о тихом уголке России. А ведь там, откуда я
приехал, мог я жить в глинобитной хатке, глядящей в пустыню. Там дул такой
свежий ветер ночами и только звездный свод распахивался над головой.
Мне не спалось на станционной скамье, и я чуть свет опять побрел по
поселку. Теперь я увидел крохотный базарец. По рани единственная женщина
стояла там, торгуя молоком. Я взял бутылку, стал пить тут же.
Меня поразила ее речь. Она не говорила, а напевала умильно, и слова ее
были те самые, за которыми потянула меня тоска из Азии:
-- Пей, пей с душою жела'дной. Ты, пота'й, приезжий?
-- А вы откуда? -- просветлел я.
И я узнал, что не всЈ вокруг торфоразработки, что есть за полотном
железной дороги -- бугор, а за бугром -- деревня, и деревня эта -- Тальново,
испокон она здесь, еще когда была барыня-"цыганка" и кругом лес лихой стоял.
А дальше целый край идет деревень: Часлицы, Овинцы, Спудни, Шевертни,
Шестимирово -- все поглуше, от железной дороги подале, к озерам.
Ветром успокоения потянуло на меня от этих названий...
