 |
-- Грамотный, -- ответил тот же голос. -- Далеко пойдет, -- сказал второй. -- Не дальше вахты, -- усмехнулся третий... Все нормально, подумал я...
О, смелых дум свобода! Дворец Филипппа мне открыт, Я спешился у входа. Иду и вижу: там, вдали, Моей мечты созданье, Спешит принцесса Эболи На тайное свиданье...
Вследствие этого болотистое побережье с глубокими заливами и множеством затопляемых островков никогда не посещалось..
Смотрите также:
Марк Цыбульский. Хроника 1972 года
Марлена Зимна, Марк Цыбульский. Высоцкий в Словакии
Марк Цыбульский. Голос Высоцкого
Михаил Анчаров. Из магнитофонных записей 1984-1989 гг
Никита Высоцкий. Долгое узнавание отца
Чем мне близка поэзия В. Высоцкого
«Счастье есть дело судьбы, ума и характера» Н.М.Карамзин. (В.С. Высоцкий. Стихи и песни.)
Вы читаете «Дельфины и психи», страница 11 (прочитано 67%)
Все мы знаем его как тихого, ненавязчивого больного. Он
никогда ни о чем не просил, его не было слышно, он был немой, и даже сам
себе ставил клизму. И такого человека накануне выздоровления так обхаять.
Я сам помогал ему писать записку. Я даже сам написал, потому что
Соловейчик давно лежит парализованный. А я горжусь этой своей скромной
помощью умирающему уже человеку. Конечно же, он умрет - "Солов.", после
всего этого. Быдло, кодло, падло - вот он кто. Утопающий схватился за
соломинку, а ему подсунули отполированный баобаб. А главврач? Что
главврач. Он пожал плечами, подловил крик моей, то есть его, Соловейчика,
души и ушел в первое отделение для буйных, будто там ему ничего не
преподнесут. Я был там, там ему будет рецепт.
Зачем, зачем я жил до сих пор? Чтобы убедиться в черствости и
духовной ядовитости обслуживающего персонала моей родной психиатрической
лечебницы? Завтра я повешусь, если оно будет - это "завтра". Да! И все! И
все тогда! Тогда уже, конечно, все.
Она парила по перилам,
Она мудрила и лупила,
Она грешила и сулила,
Она - Далила, но убила
Она Самсона -
Был он сонный.
Далила - это несправедливость, а Самсон - это я. Деревья умирают во
сне. Трудно во сне, но я не боюсь трудностей. Что же будет с Россией?
Что?! Кто мне ответит? Никто!
Вот моя последняя записка:
"Я много работал! Прошу не будить! Никогда. Засыпаю насовсем. Люди, я
любил вас! Будьте снисходительны!"
А вот мое завещание. Я не терплю завещаний, они все фальшивые,
особенно политические, за некоторым исключением, конечно.
Но вот оно:
"Да здравствует международная солидарность сумасшедших, единственно
возможная из солидарностей! Да здравствует все, что касается всего, что
волнует и утешает! Все."
Сна нет. Его еще не будет долго. Впрочем, это ведь тоже конец - жизнь
без сна! А?! Нет? Вы представляете себе эту жизнь! Все не спят, все только
буйствуют или думают. Гениально!
У Кальдерона "жизнь - есть сон". Там про то, как принца разбудили, а
ему так все показалось мерзко, что он решил - это сон, а жизнь - то была
во сне. Потому, что не может быть жизнь цепью гнусностей и лжи. Вот он и
придумал для себя подобную формулу. Соглашатель. Жизнь, дескать, есть сон,
а сон - это жизнь, то есть тот сон, который настоящий сон, а не тот,
который он посчитал сном. Тьфу ты! Дьявольщина какая!
У меня же все просто: Жизнь без сна. Никто не спит и никто не
работает. Все лежат в психиатрической. Гениально. И всем делают уколы, от
которых развивается информация, то есть импотенция, конечно. И все -
импотенты. Нет! Так нельзя уж перегибать палку! Жизнь без сна - это вот к
чему ведет! По моему, слишком! А почему, собственно? На чем мы
остановились? Планета вымерла.
Тем временем:
... Через
день вернулись с конницей Киквидзе.
Годы гражданской войны Эктов прожил в душевной потерянности: за
жестоким междоусобным уничтожением соотечественников и под железной
подошвой большевицкой диктатуры - потерялся смысл жизни и всей России и
своей собственной. Ничего и близко сходного никогда на Руси не бывало.
Человеческая жизнь вообще потеряла своё разумное привычное течение,
деятельность разумных существ, - но, при большевиках, затаилась,
исказилась в тайных, обходных или хитро-изобретательных ручейках.
Однако, убеждённому демократу Эктову никак не казалась выходом и победа
бы белых, и возврат казацких нагаек. И когда в августе Девятнадцатого
конница Мамонтова на два дня врывалась и в Тамбов, - за эти двое суток,
хоть и сбежала ЧК из Казанского монастыря, а не ощутил он душевного
освобождения или удовлетворения. (Да, впрочем, и видно было, что это -
всего лишь короткий наскок.) Да вся тамбовская интеллигенция считала
режим большевиков вовсе недолговечным: ну год-два-три и свалятся, и
Россия вернётся к теперь уже демократической жизни. А в крайностях
большевиков проявлялась не только же злая воля их или недомыслие, но и
наслоенные трудности трёхлетней внешней войны и сразу же вослед
гражданской.
Тамбов, окружённый хлебородной губернией, не знал в эти годы полного
голода, но стыла зимами опасная нужда и требовала от людей отдавать все
силы ума и души - бытовой изворотливости. И крестьянский раздольный мир
вокруг Тамбова стал разрушаться безжалостно вгоняемыми клиньями сперва
заградотрядов (отбиравших у крестьян зерно и продукты просто при
перевозе по дорогам), продотрядов и отрядов по ловле дезертиров. Вход
такого отряда в замершую от страха деревню всегда означал неминуемые
расстрелы хоть нескольких крестьян, хоть одного-двух, в науку всей
деревне. (Могли и с крыльца волостного правления запустить из пулемёта
боевыми патронами очередь наугад...
