 |
-- Так. А ты не обижайся, старина, покурю и уйду. Трогать не будем, не до вас пришли, живите себе. Посидел, посидел веселый кожаный картуз, засмеялся и пошел...
Где теперь, как нас мудрец наставил, Мертвый шар в пространстве раскален, Там в тиши величественной правил Колесницей светлой Аполлон...
Это я. Огастес. Опять вы? Это смехотворно. Какое право вы имеете называть себя столь громким именем? Письмоводитель. Не обязательно Горацио Флойд. Можете называть меня просто Бимиш...
Смотрите также:
Марлена Зимна, Марк Цыбульский. Высоцкий в Словакии
Марк Цыбульский. Высоцкий в космосе
Михаил Анчаров. Из магнитофонных записей 1984-1989 гг
Из воспоминаний Вадима Туманова
Марк Цыбульский. Памяти Высоцкого
Вы читаете «Дельфины и психи», страница 5 (прочитано 27%)
Вот! Сейчас - одно нажатие
и сработают вмонтированные в мозг электроды раздражения, и идущий сзади
парламентер ощутит приятное покалывание и уснет. И все уснут и можно будет
немного поразмыслить над случившимся, а потом уже бить во все колокола, и
запатентовать, и пресс-конференции, а потом - домик с садом, и уйти в
работу с головой, и - исследовать, исследовать, резать их милых и
смотреть, как они сами вдруг... Мысли эти пронеслись мгновенно, но вдруг
голос, именно голос китообразного пропищал:
- Напрасно стараетесь, профессор. Наша медицина шагнула далеко
вперед, электроды изъяты. Это ваше наследие вспоминается теперь только
из-за многочисленных рубцов на голове и на теле. Идите и не оглядывайтесь.
Они остановились у входа, над которым горела надпись: "Вход воспрещен
посторонним и любопытным", ниже еще одна: "Добро пожаловать!", а уж совсем
внизу мелко: "Наш лозунг - ласка и только ласка, как первый шаг к
взаимопониманию".
Дверь распахнулась и глазам профессора предстало продолжение его
страшного сна. Боже, какое это было продолжение! Весь океанариум кипел,
бурлил и курлыкал. Можно было даже различить отдельные выкрики, что-то
очень агрессивное и на самых высоких нотах. Три полосатых кита - любимцы
города, - которые до того, до случившегося, мирно выполняли балетные па,
поставленные лучшим балетмейстером и любимцем животных одновременно, эти
три кита океанариума, как бы забыв всякие навыки, кувыркались и бились в
стены, но все это весело и как-то даже ожесточенно весело.
Все дельфины-белобочки сбились в кучу и, громко жестикулируя, нет,
жестикулировать, собственно, им нечем, громко крича, на чистом
человеческом языке, ругали его, профессора, страшными словами, обзывали
"мучителем людей", то есть дельфинов, а кто-то даже вспомнил Освенцим и
крикнул:
- Это не должно повториться!
Один обалдевший от счастья дельфин, прекрасный представитель вида,
которому, видимо, только что вынул электрод собрат по... - да! да! - по
разуму (теперь в этом можно не сомневаться), этот дельфин делал громадные
круги, подобно торпеде, нырял, выпрыгивал вверх, и тогда можно было
разобрать: "Долой общение, никаких контактов..." - и еще что-то.
Дельфины-лоцманы пели песню "Вихри враждебные" и в такт ныряли на глубину,
потом выныривали, подобно мячам, если их утопить и неожиданно отпустить, и
затягивали что-то новое, видимо уже сочиненное ими, какой-то дельфиний
гам, нет - гимн, разлился вокруг:
Наши первые слова: "Люди, люди, что вы!"
Но они не вняли нам - будьте же готовы!
Вся баскетбольная команда перекидывала мяч через сетку, специально в
нее не попадая, и от этого находилась в блаженном идиотизме, что видно
было по их смеющимся рожам. Кругом царила картина хаоса и какого-то
жуткого напряжения, даже ожидания.
Тем временем:
.....
