 |
И когда он стоял, пил воду, а она занималась пирогом, пускающим на плите карамельные пузыри, словно доисторический гейзер, она говорила: - О, мне надо зажечь свечи в тыквах!..
. В этой дьявольской суматохе некогда почитать... А сейчас так хочется... Что бы такое? Да. Леса и горы. Но не эти проклятые, кавказские...
.. СТУДЕНТ. Не нервничайте. Мое счастье, может быть, тоже зависит от этого вот гвоздя. А почему вы думаете, что ваше счастье лучше моего? (Сапожнику.) Скажите, патриарх, сколько вам лет?..
Смотрите также:
Из воспоминаний Вадима Туманова
Никита Высоцкий. Долгое узнавание отца
Марк Цыбульский. Памяти Высоцкого
Алексей Ляхов, Михаил Ляхов. Нерв Владимира Высоцкого
Марлена Зимна, Марк Цыбульский. Высоцкий в Словакии
Тема совести в произведениях русской литературы (В.С.Высоцкий. Стихи и песни).
Поэтический нерв нашей эпохи (Владимир Семенович Высоцкий)
Разные лица Владимира Высоцкого
Совесть эпохи (Феномен Владимира Высоцкого)
Вы читаете «Дельфины и психи», страница 6 (прочитано 33%)
Хорошо, что толстые стены заглушали этот живой треск, писк, доходящий
до ультразвука, но что, если вынести наружу? Там ведь акулы и кашалоты,
касатки и спруты... бр-р. Профессор даже сжал зубы. Во всем хаосе этом,
среди всей этой культурной революции только одно существо было невозмутимо
и спокойно. Это был служитель. Он сидел, нет, он стоял, словом, он как-то
находился в пространстве и невидящими глазами смотрел вокруг.
- Что с вами? Вы сошли с ума! Идите сейчас же спать. Я побуду с ними
вместо вас, я послежу за ни...
Профессор услышал сзади позвякивание трезубца и вспомнил, что следить
уже, собственно, не за кем и, если уж кто за кем следит...
- Как вы смели оскорблять животных! Боже! Он опять забылся. Какой-то
дельфин юркнул к борту, нажал на датчик и в ту же секунду служитель
бросился на профессора, выхватил у него, оторопевшего, челюсть из рук и
растоптал ее прямо на глазах на дорожке у бассейна. Это категорически
воспрещалось, и профессор все понял. Они сделали с ним то же, что мы до
этого сделали с ними. Они вмонтировали в него... какой ужас. Да, и за
такой короткий срок исследования, и научились управлять... кошмар!
- Да? А почему же это не было кошмаром, когда все было наоборот? -
Пропищал над ухом тонкий голос, но этот голос показался профессору уже
противным. - Ну! Ответьте!
Он резко обернулся, на уровне его головы стояла морда одного из трех
китов (он, конечно, опирался на двух других).
"Так! Это совсем худо! Эдак они научатся передвигаться по суше", -
машинально подумал профессор.
- Конечно, и очень скоро, - голос принадлежал киту.
"Никогда не думал, что у такого милого животного будет такой
противный голос", - опять подумал профессор.
- Но, но! - советую не шутить, - и кит показал профессору
вмонтированный в плавник зуб акулы, - я уже сделал и довольно много
операций и, заметьте, все успешно и бескровно. Но я могу и ошибиться, -
кит мерзко захихикал, а профессор постарался не отмечать про себя ничего
лишнего, только одно напоследок: "Э, да он еще и телепат!"
- И очень недавно, - кит кашлянул и снял улыбку. А, может, и не снял,
черт его знает, только он насупился и произнес кому-то внизу: - Хватит! Он
все понял, - и тут же с треском исчез.
- Что вы хотите от меня? - выдохнул профессор.
- Я уже объяснил вам в довольно доступной форме, - сказал дельфин с
трезубцем.
- Ну, хорошо! Так, господа!
- К черту "господ", - рявкнул бассейн.
- Друзья!
- Долой дружбу ходящих по суше!
- Но как же к вам обращаться? - Профессор растерялся окончательно.
- Это уж слишком, парни, - произнес в защиту чей-то голос, по тембру,
его проводника. Все стихло.
Профессор даже с некоторой нежностью благодарно взглянул на дельфина
(недаром я его любил, когда он был животным).
Тем временем:
... -- Их радость будет моей радостью. Пусть дети рвут цветы все
лето".
„Но... только маленькие дети, -- прибавил я, подумав, -- и притом
они должны рвать с дальнего конца".
Последняя мысль пришла мне на ум при виде цветов под самым окном.
Я занялся бритьем, а так как оно всегда захватывает все мое внимание, я
ни разу не посмотрел в окно, пока не окончил. Взглянув затем в окно, я
изумился.
На первый взгляд перед окном было как-будто знакомое место. Вот стоит
целый ряд сосен по одну сторону, вот магнолия в полном цвету, пот у
изгороди, точно залитые кровью японские айвы. Да, это было мое поле. Но куда
девалась настоящая волна цветов мака, так нежно качавших своими головками у
меня под окном?
Набросив куртку, я выбежал на двор. Вдали я увидел два огромных шара,
оранжевого и желтого цвета, которые быстро катились в противоположную от
моего поля сторону.
-- Джонни, -- обратился я к девятилетнему сыну моей сестры, -- если ты
увидишь детой, которые будут рвать мак на нашем поле, то ты подойди к ним и
спокойно, мягко скажи, что этого делать нельзя.
Наступили теплые дни, н опять цветы заиграли на моем поле. Однажды за
цветами явилась девочка соседа, мать которой просила Бесси разрешить ей
нарвать букет. Но мне это было неизвестно н, когда я увидел ее среди цветов,
я сильно закричал:
-- Девочка! Девочка!
Бедная девочка, спотыкаясь, бросилась наутек, а я пошел к Бесси, чтобы
сказать ей об этом случае. Она рассказала мне, в чем дело, и сейчас же
отправилась к матери девочки с „объяснением". Но и до сего дня девочка
избегает встречи со мной, а ее мать уже никогда не будет так сердечна со
мной, как раньше.
Наступили хмурые, мрачные дни, дул резкий, холодный ветер, и
беспрестанно, изо дня в день, накрапывал дождь. Горожане сидели по домам,
как крысы во время наводнения, и, когда прояснилась погода, как крысы
выползли из своих конур и явились в Пьемонт, чтобы согреться в благодатных
лучах солнца. Целые толпы их производили набеги на мое поле, безжалостно
вытаптывали пшеницу и рвали маки прямо с корнями...
