 |
И когда он стоял, пил воду, а она занималась пирогом, пускающим на плите карамельные пузыри, словно доисторический гейзер, она говорила: - О, мне надо зажечь свечи в тыквах!..
. В этой дьявольской суматохе некогда почитать... А сейчас так хочется... Что бы такое? Да. Леса и горы. Но не эти проклятые, кавказские...
-- Грамотный, -- ответил тот же голос. -- Далеко пойдет, -- сказал второй. -- Не дальше вахты, -- усмехнулся третий... Все нормально, подумал я...
Смотрите также:
Марк Цыбульский. Высоцкий в космосе
Марлена Зимна, Марк Цыбульский. Высоцкий в Словакии
Марк Цыбульский. Памяти Высоцкого
Алексей Ляхов, Михаил Ляхов. Нерв Владимира Высоцкого
Никита Высоцкий. Долгое узнавание отца
«Так оставьте ненужные споры!..» (поэзия)
Чем мне близка поэзия В. Высоцкого
Поэтический нерв нашей эпохи (Владимир Семенович Высоцкий)
Вы читаете «Дельфины и психи», страница 7 (прочитано 40%)
Но, стой! Как же он шел по
коридору, как он сидел у меня. Он же не должен мочь, не может, должен...
Профессор глянул вниз и упал... У дельфина не было ног, но у него что-то
было и на этом "чем-то" были надеты его, профессора, ботинки.
Нас загоняют спать, гасят свет везде, а в темноте находиться страшно.
Вот и идешь, и спишь. Как все-таки прекрасно, что есть коридоры - по ним
гуляют, и туалеты - в них, нет-нет, в них курят. Только там душно, но там
все время эти психи, эти проклятые психи раскрывают окна и сквозят. Я буду
жаловаться завтра. Сейчас же напишу Косыгину... эх! Погасили свет, как же
можно! Как же вам не стыдно. Ну, дайте только выздороветь. Покойной ночи.
Жгу спички и пишу. Так делал Джордано Бруно. Он и сгорел поэтому так
быстро. А я не могу, я пойду и буду спать, чтобы выжить, а уж тогда...
Я не могу спать. Нельзя спать, когда кругом в мире столько несчастья
и храпят. Боже! Как они храпят! Они! Они! Хором и в унисон, на голоса и в
терцию, и в кварту, и в черта в ступе. Они храпят, а я сижу в туалете,
хоть здесь и сквозняки. Они храпят, потому что безумны. Все безумные
храпят и хрипят, и другие звуки, словно вымаливают что-то у бога или у
главврача, а сказать ничего не могут, потому что нельзя. В десять - отбой,
и не положено разговаривать. Кем не положено? Неизвестно. Такой закон и
персонал на страже. Как заговорил, так вон из Москвы, сюда я больше не
ездок. А кому охота после отбою - вон из Москвы. Это в такую-то слякоть, в
больничной одежде. Вот и не разговаривают, и храпят, мол, господи, защити
и спаси нас, грешных, и ты, главврач, сохрани душу нашу в целости. Душа -
жилище бога, вместилище, а какое это к черту жилье, если оно все провоняло
безумием и лекарствами и еще тем, что лекарствами выгоняют.
Доктор, я не могу спать, а ведь вы приказали, вы и лекарства мне,
конечно, эти самые, чтобы я спал, а от них импотенция. Да-да, не убеждайте
меня, мне сказал алкоголик, а он-то знает, и сам, в конце-концов, читал в
медицинском справочнике. Доктор, отпустите меня с богом! Что я вам сделал
такого хорошего, что вам жаль со мной расстаться? Я и петь-то не умею, без
слуха, я и исколот-то весь иглами и сомнениями.
Отойдите, молю как о последней милости. Нельзя мне остаться
импотентом, меня теща выгонит и жена забьет до смерти. А? Ну, ладно!
Последний раз, самый последний. Опять вы не в руку! Это в конце-концов
свинство. А сестры они милосердия, а не свинства!
О! Боги! Боги! Зачем вы живете на Олимпе, черт вас подери, в прямом
смысле этого слова.
Говорят, в большом театре был случай. Две статистки или кассирши,
этого никто не помнит, влюбились в дирижера Фаера или Файдильмера (это не
важно, важно, что он - еврей и не стоит этого), обвязались будто бы
красными масками и упали вниз, причем в самом конце спектакля, чтобы не
нарушать действия - искусство они тоже любили.
Тем временем:
... Его высочество по воле божьей навсегда останется слабоумным. Править княжеством он, конечно, неспособен. Или вы иного мнения? - О нет, отнюдь нет, уважаемый профессор, - ответил лейб-медик, у которого даже дыхание перехватило. - А как долго наша столица будет иметь честь видеть вас в своих стенах? - Я уезжаю сегодня вечером, господин медицинский советник. Но вечером профессор не уехал. Когда он уже садился в экипаж, кто-то положил ему руку на плечо и арестовал именем закона. - За что? - недоумевал профессор, - За оскорбление достоинства его княжеского высочества, которое вы допустили в разговоре с лейб-медиком. И бедняга профессор был посажен в тюрьму. Прокуратура, восхищенная своей распорядительностью, не скрывала случившегося от жителей города. Прокурор явился к министру юстиции с докладом. Когда он повторил злополучную фразу профессора о слабоумии князя, министр прервал его гневным возгласом: - Скажи он это о вас и о лейб-медике, это была бы самая бесспорная истина в мире! Прокурор вернулся от премьера в полном недоумении. Кабинет министров собрался на экстренное заседание и констатировал, что внутриполитическая обстановка сильно осложнилась. - Не можем же мы на основании отзыва одного профессора отправить его высочество на покой, -сказал премьер. - Нужны заключения других ученых. Но если они признают, что князь здоров, то оскандалимся мы. Если же они решат, что его высочество - идиот, придется упечь в тюрьму другого осла - лейб-медика, а иначе весть о его диагнозе распространится по всей стране. Что же, спрашивается, делать? - Надо избавиться от лейб-медика. - Легко сказать. А как? - Давайте посадим его в тюрьму, - предложил министр юстиции. - За что? - Вот еще! Уж если нам надо кого-нибудь посадить, повод всегда найдется. - Вызовем его сюда. - Это идея! Но посланный вернулся ни с чем. Лейб-медик велел передать, что считает кабинет министров сборищем заговорщиков и государственных изменников и не желает с ними разговаривать. Министра юстиции это привело в восторг. - Вот он и попался! - воскликнул он. - Этого мне и нужно! Разве не оскорбление его высочества - утверждать, будто князь может почтить своим доверием изменников и заговорщиков? В тот же день лейб-медик был посажен в тюрьму и даже оказался в камере по соседству с берлинским профессором...
