 |
)] Страшно жить, когда падают царства. И самая память стала угасать. Да было ли это, господи?.. Генерал от кавалерии!.. Слово какое! Да...
От Всемирного потопа немногим удалось спастись в ковчеге. Он имел самое смутное представление о том, как выглядел этот ковчег, но в любом случае Ротор был тем же спасительным ковчегом...
напротив, - в чулан для стирки и мытья посуды; входная дверь, с тяжелым замком, щеколдой и громоздким деревянным засовом, расположена в передней стене, между окном, которое находитс..
Смотрите также:
Марк Цыбульский. Высоцкий в космосе
Михаил Анчаров. Из магнитофонных записей 1984-1989 гг
Симпозиум каменной скульптуры на темы песен Высоцкого
Марк Цыбульский. Памяти Высоцкого
Из воспоминаний Вадима Туманова
Разные лица Владимира Высоцкого
Совесть эпохи (Феномен Владимира Высоцкого)
Вы читаете «Дельфины и психи», страница 8 (прочитано 47%)
Скандал был страшный, но
публика аплодировала. Эффект, елки-палки. А публике что? Хлеба и зрелищ.
Хлеба в буфете в виде пирожных, а зрелище - вот оно, достойное подражания.
Кровавое. Заедайте его, граждане, пирожными, заедайте.
И подражатели живо нашлись. В некоем городе Омске через час после
дохождения туда слуха о происшествии в Большом, две телефонистки тут же
влюбились в начальника телефонного узла и сверглись вниз с телефонного
провода. Обе убились насмерть, но одна выжила благодаря медикам, и из
клинической смерти своей сказала, что о содеянном не жалеет, и ежели ей
оставят жизнь, то будут рецидивы. Женщины?! Одно слово - бабы! Курица не
птица, баба не человек. Баба это зло, от ней все несчастья наши и даже
наших отцов и матерей.
Почему вы никогда не отвечаете мне? Что я не человек, что ли!
Молчите! Ну молчите, молчите. Многие молчали, но ради подвига, так
сказать, за идею! Слышали, Камо, например, или масса партизан, а вы из
хамства прирожденного, и не из чистого, а из грязного хамства. Хам на хаме
в вас! Загордились? Ничего, и вас повесит кто-нибудь на могильной плите в
виде фотографии.
Отстать? Что, заговорил. Вы, мол, идете по лестнице вверх, к
выздоровлению, то есть. А наш удел - катиться дальше вниз. Шиш вам. Внизу
первое отделение, а там буйные, нам туда не надо. Но нам и наверх не надо
- там пятое отделение, женское, тоже буйное. Хотите вверх? Пожалуйста!
Только не рекомендую, оттуда никто не возвращался живым. Ах, отойти?
Пожалуйста!
Какие вы все-таки замечательные люди - заики. Тихие, отзывчивые,
никуда не спешат, а главное, чем они хуже нас, в самом деле? Ничем! Гитлер
вон вовсе не заикался, не говоря уже о Муссолини. А что из этого вышло?
Ничего! Вышло то есть кое-что грустное, но именно потому, что не были они
заиками. А будь они заиками - не произнесли бы ни одной речи во вред
международному народу..
Наши заики. Это некоторые отшельники, что ли. В хорошем, то есть,
смысле. А заикание - не порок, большое свинство. Их и лечат-то как-то
красиво... Без уколов этих, от которых бывает импотенция. Бывает, бывает.
Вот! Лечат-то их как? Выводят на улицу, строят в стройные ряды и
заставляют подходить к прохожим и спрашивать, например, вежливо: "Вы не
женаты ли?" или "Где остановка трамвая 12379?", а такого трамвая и нет
вовсе. Но это не важно, важно спросить в течение более короткого времени,
чем все остальные. У них и секундомеры щелкают, и отметки им ставят. А в
магазине спросить: "Сколько стоит колбаса?" или "А вы мне неправильно дали
сдачи!" Это, может, и неправда, но не это главное, главное спросить
покороче. Их не очень мучают, считают в минутах и оценивают по 100-бальной
системе.
- Вы, - говорят, - батенька, получили 68, а вы, - говорят, -
Митенька.
Тем временем:
...
- Что же это такое? - с ободряющей улыбкой спросила Шарлотта.
- Дело касается нашего друга, капитана,- ответил Эдуард.- Тебе ведь
известно то печальное положение, в котором он, как иногда случается,
оказался не по своей вине. Как тяжело должно быть человеку с его познаниями,
его талантом и способностями остаться без всякого дела, и... не буду больше
таить то, что я желал бы для него сделать: мне хочется пригласить его на
некоторое время к нам.
- Это надо обдумать и взвесить с разных сторон,- ответила Шарлотта.
- Я хочу сказать тебе мое мнение,- продолжал Эдуард.- В последнем его
письме чувствуется молчаливое, но глубокое недовольство. Не то чтобы он в
чем-нибудь терпел нужду: ведь он, как никто, умеет ограничивать себя, а о
самом необходимом я позаботился; принять что-либо от меня тоже не тягостно
для него, ибо мы в течение жизни столько рад бывали в долгу друг у друга,
что не можем и подсчитать, каков наш дебет и кредит... Он ничем не занят,
вот что, собственно, мучит его. Ежедневно, ежечасно обращать на пользу
другим все те разносторонние знания, которые ему удалось приобрести,- в этом
единственное его удовольствие, вернее даже - страсть. И вот сидеть сложа
руки или же снова учиться и развивать в себе новые способности, в то время
как он не в силах применить и то, чем уже владеет в полной мере,- словом,
милое мое дитя, это горькая участь, и всю ее мучительность он в своем
одиночестве ощущает вдвойне, а то и втройне.
- А я думала,- сказала Шарлотта,- что ему уже сделаны разные
предложения. Я и сама писала о нем кое-кому из моих друзей и подруг, готовых
помочь, и, сколько я знаю, Это не осталось без последствий.
- Все это так,- отвечал Эдуард,- но представившиеся случаи, сделанные
ему предложения, явились для него лишь источником новых мучений, нового
беспокойства,- ни одно из них не удовлетворяет его...
